— Эрмитаж! — Клепа восхищенно цыкнул, поковыряв пальцем интимное место у бронзового подсвечника, изображающего обнаженную нимфу. — Люблю тебя… творенье, блин… теченье, блин… гранит, блин… Зенит…чемпион, блин!
— Не юродофобствуй, — Клепе отвесили шутливый подзатыльник, — и Пушкина не опошляй. А то хозяин обидится. Он начитанный, собака.
Говоривший повернул свои черные масляные глазки к центру комнаты, где находился упомянутый хозяин, аккуратно полураспятый на огромном дубовом столе. Именно полураспятый, поскольку сочащиеся кровью ладони его были прибиты палубными гвоздями, а ноги пока еще только привязаны. На таком столе можно было в футбол играть, не то что человека терзать. И когда жертва ерзала от боли, только мелодично позвякивали свободно телепающиеся медные ручки на многочисленных выдвижных ящиках и ящичках.
— Ну, Семен Моисеевич, — масляные глазки весело сверкнули, — веришь, что распятие — это не просто боль, а нечто большее? Чувствуешь себя способным молитвы сочинять? Еще, не дай бог, вознесешься?
— Пина, попроси, чтобы гвозди вытащили. — Лежавший пытался говорить, а не стонать. — При чем здесь вера? Зачем изгаляться? Пина!!! Попроси, чтобы вытащили гвозди.
На самом деле Семен Моисеевич, несмотря на жуткую боль, голову не терял. Страшнее, чем физические страдания, были муки душевные. Сам себя перемудрил ушлый Семен Моисеевич. И хорошо, Пиночет еще не знает, что земля у него под ногами горит во многом именно благодаря стараниям Моисеевича, а то б точно последние минуты оттикивала жизнь старого барыги.